<font color=#000000>Люди, укротившие ядерный ветер</font>

Когда-то меня поразило одно высказывание: «Если в стеклах дома напротив ты видишь пожар — не спеши думать, что тебе повезло. Может, это горит твой дом, а в стеклах того, что напротив, ты видишь отсвет твоего пожара!».

Я хорошо помню то солнечное апрельское утро на Смоленщине, даже конкретно те яблони нашего сада, мимо которых я шел с включенным транзистором в руке, когда в выпуске последних известий объявили об аварии на Чернобыльской АЭС, о пожаре на станции… Днем сказали, что пожар потушен пожарными Чернобыля и Припяти, но какой ценой, не сказали. Словом, все выглядело так, как бывает, когда чрезвычайные происшествия происходят за тысячи верст от тебя, и пока конкретика и подробности еще неизвестны, а если даже и известны, то до народа не доводятся. Зачем ему, народу, сразу вот так вдруг — ушат ледяной воды на голову — эти события? Даже на следующий день, в Москве, когда тревожное сообщение с Украины расширилось и прояснилось, почему-то еще думалось о других делах и планах, а все происшедшее было так далеко… Но через неделю первая группа журналистов «Советского воина»: капитан 1 ранга Леонид Якутин (лучший военный фотокорреспондент, лауреат международных фотопремий) и литератор Владимир Афиногенов — вылетели в Киев… Трудно даже коротко обозначить хронологию развития событий борьбы с чернобыльской бедой (да и не ставлю я перед собой такую задачу). О подвиге пожарных на ЧАЭС я писал еще в 1986 году.

Скажу об этом еще раз только потому, что от Николая Кузьмича Кибенка — отца чернобыльского героя-пожарного лейтенанта Виктора Кибенка — мне стала известна чудовищная деталь. В ту роковую апрельскую ночь, когда пожарные расчеты — 28 человек — сражались с огнем на вязкой от расплавленного гудрона крыше станции, фигуру каждого из них ОКРУЖАЛ ГОЛУБОЙ ОРЕОЛ! Это светилась чудовищная радиация.

Святые люди! Зная, что вокруг такая радиация, они ни на минуту не покинули горящий объект. Боролись с огнем, отрезали ему путь к соседнему реактору. Утром на смену им прибыли еще 57 пожарных из Киева, которые окончательно усмирили огонь.

Но то голубое свечение, что было вокруг первых 28 огнеборцев, не просто исчезло — оно перешло внутрь каждого из них… Спецавиарейсом они были переправлены в Москву, в лучшую клинику, но спасти, вылечить их, увы, не удалось… Но перед тем как это произошло, их молодой командир, лейтенант Виктор Кибенок, почти теряя сознание, обошел больничные палаты и повидался с товарищами своими. Поздравил с наступающим днем Победы, призвал держаться и не сдаваться. (Так командир на войне в короткие минуты затишья, перед решительной атакой врага, обходит остающихся еще в живых бойцов — товарищей своих.) И они держались до конца. И умерли почти все в один день… В борьбу с ядерной катастрофой вступали тысячи людей. Сотрудники МВД и местные советские власти в течение полутора суток эвакуировали население двух городов — Чернобыля и Припяти. Чтобы эвакуировать 47 тысяч жителей (из них 17 тысяч детей), было выделено 1200 автобусов и около 200 грузовых автомашин.

Затем начались изнурительные работы по ликвидации последствий ядерной катастрофы. Подобное делалось впервые в истории. Попытки смыть радиацию с крыш 160 многоквартирных домов, снять вокруг станции 300 тысяч кубометров земли, вывоз и захоронение ее в 10 могильниках — все это легло на плечи инженерных, саперных и химических воинских частей, направленных в Чернобыль и Припять из многих военных округов.

«…Коль наш черед!»

Фотокорреспондента Леонида Якутина я знал с начала 70-х годов. Вместе пришли в «Советский воин».

Он — капитан-лейтенантом, я — капитаном.

Работа в журнале строилась так, что военные корреспонденты выезжали в войска парами: пишущий и снимающий. С Леонидом я бывал во многих командировках, но чаще на флотах — Северном и Тихоокеанском. Я знал его как человека жизнелюбивого и целеустремленного — для него работа с фотоаппаратом, умение снимать вбирали в себя всю жизнь. Поэтому в мае, когда он был направлен в командировку в Чернобыль, я был уверен, что его снимки оттуда будут объективными и лучшими. Я был уверен, что, не сдерживай его, он заглянет в самый кратер атомного реактора. Так и получилось…

Леонид сделал самый первый снимок пораженной взрывом Чернобыльской АЭС. Министерство обороны поместило снимок на благодарственные письма, вручаемые участникам ликвидации последствий аварии на ЧАЭС.

Шли месяцы, а работам на «оккупированных ядером» территориях не было видно конца. Напротив, они становились масштабнее и объемнее. Ядерная зараза расползлась по территориям 188 населенных пунктов Украины, Белоруссии и Российской Федерации… Высветилась страшная истина — экономический удар, нанесенный взрывом в Чернобыле, уже тогда стал для СССР более чем сопоставимым с уроном, нанесенным стране Великой Отечественной войной.

Пришло время рассказать не о журавлях, прилетавших в Чернобыль, не о яблоневых садах, из которых эти самые яблоки брать и есть было нельзя — а о солдатах и офицерах, занятых крайне опасным трудом: ликвидацией последствий аварии на ЧАЭС.

Все в том же 1986 году пришел черед ехать в Чернобыль второй паре военных корреспондентов — фотокорреспонденту Игорю Курашову и мне как пишущему журналисту. Все, чему стал свидетелем, под стеклом, на которой столбиком были написаны даты и какие-то цифры. (Ядер справедлив.

Ему что солдат, что генерал — без разницы!) Переодеться мы не успели. Через 40 минут вылетал вертолет. Машину Тараканов вызвал к подъезду и, провожая нас на пороге кабинета, пожелал всего доброго: «Посылаю вас в самый боевой полк химлюди, с которыми довелось встретиться мне, — осталось в памяти навсегда.

Ликвидаторы

Притихший, точно прислушивающийся к чему-то Киев… В штабе военного округа генерал Тараканов, вплотную занимавшийся военными кадрами, работавшими в Чернобыле, встретил нас деловито и приветливо. Ему явно импонировало наше стремление незамедлительно попасть в Чернобыль. Он стал созваниваться с вертолетчиками и между делом сказал, что надо бы нам успеть переодеться в рабочую одежду: „В зоне грязно — радиация. Вот у меня свой персональный учет…“ — он кивнул на бумажку под стеклом, на которой столбиком были написаны даты и какие-то цифры. (Ядер справедлив.

Ему что солдат, что генерал — без разницы!) Переодеться мы не успели. Через 40 минут вылетал вертолет. Машину Тараканов вызвал к подъезду и, провожая нас на пороге кабинета, пожелал всего доброго: „Посылаю вас в самый боевой полк химзащиты. Он как раз на самой станции работает.

Будете там, где пресса еще не бывала. Так что почет вам, ребята!“.

Трудяга армейский вертолет оторвался от рулежки и, заложив крен, бойко понес нас к Днепру, в затонах которого сиротливо ютились сотни лодок и катеров. Пролетели над мостом Патона. Как бы благословляя нас, блестели в закатных лучах солнца купола Киево-Печерской лавры.

Еще 20 минут полета, и внизу пошли безлюдные селенья и грустные, точно причесанные больничной гребенкой поля. Начиналась 30-километровая зона.

Приземлились. Пересели в уазик, поехали в Чернобыль, в штаб. Навстречу нам попалась колонна гражданских КамАЗов. На лицах водителей надеты маски-»лепестки". Наш водитель и майор, встретивший нас, были без масок. То ли они бодрились, то ли водители КамАЗов перестраховывались.

…Полк, которым командовал полковник Александр Николаевич Степанов, спешно прибыл из Ленинградского военного округа еще в первые недели аварии на Чернобыльской АЭС и был развернут по штатам военного времени. 90% личного состава полка составляли призванные из запаса солдаты, сержанты и офицеры из областей русского Севера: Псковской, Архангельской, Новгородской областей, Карелии, а также рабочие, техники, инженеры знаменитого Кировского завода. Средний возраст — 35–38 лет. Цвет рабочего класса, золотой мужской генофонд.

Кто-то из государственных мужей мудро решил не посылать в зону высокой ядерной зараженности девятнадцатилетних. Им, этим солдатикам, понятное дело, надо было еще жениться, детей заиметь. А зрелые мужчины, имеющие семьи, — другое, мол, дело. Жестокая дилемма, суровый выбор!

Раньше солдат-запасников в армии обычно назвали «партизанами». Здесь все было иначе. Это были фронтовики, бойцы первой линии, ежедневно обстреливаемые радиацией, изматываемые колоссальной физической и моральной нагрузкой. Сколько дел навалилось на солдат и офицеров полка химзащиты Степанова! Работы на крышах многоэтажных домов, попытки смыть ядерную грязь, работы на третьем реакторе, в химическом цеху, в 1-м и 2-м напорных бассейнах, на южной стороне территории около АЭС, ликвидация так называемого «рыжего леса»… Для того чтобы снизить уровень радиации вокруг станции, вывезли тысячи кубометров земли и захоронили ее в заранее вырытых глубоких ямахмогильниках. Это тогда Степанов разговаривал со старшим очередной, готовящейся к выезду смены: «Тех, кто сегодня был, на завтра не планируйте! И учтите, майор, все эти „гималайские горы“ к вечеру должны быть срезаны. Нет, я сказал — к вечеру.

Трудности для того, майор, и существуют, чтобы мы их преодолевали. В полный рост, а не на коленях.

Поняли? Все. Вперед. Я у вас буду».

Я помню Степанова тех дней — осунувшегося, с малиновыми воспаленными глазами, с хриплым голосом, с постоянным питьем минеральной воды.

По окончании командировки нас в Киев, в гостиницу «Красная звезда», привез капитан из химполка Степанова. В номере мы достали дожидавшуюся нас фляжку со спиртом, разлили к ужину… Капитан свой стакан решительно отодвинул: «Спасибо, товарищ полковник, нам нельзя. До самого возвращения в Питер».

Работа у воинов-химиков была адова. Срезать и вывезти зараженный грунт, на его место завезти тысячи кубометров щебенки. На щебенку положить цементные плиты, залить их бетоном. Когда эта работа была проделана, уровень радиации у земли снизился, но, как выяснилось, продолжала яростно «фонить» крыша станции. На ней находилось выброшенное взрывом ядерное топливо, графит. Он нес в себе до 800 рентген в час! Как подступиться к этой чудовищной заразе? Была надежда на роботов, которых заказали в Германии и Италии. Но, увы, ни один из роботов не мог нормально работать даже короткое время. Радиация выводила из строя их электронику… И вот тогда комиссия Политбюро своим постановлением № 106 обязала работающих на станции ликвидаторов собирать ядерное топливо вручную и сбрасывать его вниз, в развал энергоблока! Чтобы было о чем бодро доложить генсеку Горбачеву, «грозившемуся» приехать в Чернобыль. А Горбачев есть Горбачев. Он не приехал ни в Чернобыль — ни даже в Киев! Зато была спешка, были волевые приказы свыше — давай-давай, быстрей-быстрей!

За 14 дней 5 тысяч солдат сняли с крыши многие десятки тонн этого радиационного «дерьма», что стоило многим из них потери здоровья, а то и жизни.

Я помню!

Я помню всех ликвидаторов, с кем свела меня судьба в те дни и ночи. Как, приезжая со станции, они в специальном отстойнике сбрасывали с себя для «захоронения» (слово-то какое страшное!) одноразовое зараженное обмундирование — обычное хэ бэ — и шли в душ. У ликвидаторов были индивидуальные дозиметры… По истечении двух месяцев или если только человек набирал суммарно 25 рентген, время его работы на станции заканчивалось, и он, призванный из запаса, снова уходил в запас, уезжал в родной Питер или Псков… Особое слово о дозиметристах. Они первыми видели, как путались на дозиметрах стрелки приборов, им постоянно доставалось то, от чего они должны были уберечь сотни своих товарищей! Вспомню сегодня об одном из них — прапорщике Забите Джафарове. Ему было 24 года. Служил далеко от Чернобыля. В личном плане намечалась женитьба на русской девушке Елене… А тут чернобыльская авария.

Группу дозиметристов поручили сопроводить Джафарову, так как назначенный старшим группы прапорщик заболел. Приехал Джафаров с дозиметристами в полк Степанова, а тот ему и говорит: «А прапорщика нам не додали. Передайте своему командиру — пусть пришлют!».

«А разве я не прапорщик? Не дозиметрист? Оставьте меня в вашем полку!» -обратился Забит к Степанову, и тот ответил: «Молодец! Пиши рапорт!». С того дня Джафаров и включился в работу.

На день моей беседы с ним он имел уже 20 выездов на станцию.

Где сегодня Забит Джафаров? Здоров ли, жив ли? Женился ли на русской девушке Лене и есть ли у них дети?

…Писать этот материал непросто. Постоянно ловлю себя на том, что приходится десятикратно отжимать, прессовать факты и не называть десятки людей, с которыми встречался и о которых надо написать, — увы, часто уже не для них, а для их потомков.

Четверть века минуло со дня Чернобыльской катастрофы. Известны неумолимые цифры наших горьких потерь. Так, 21-й Ленинградский полк химической защиты, которым 14 месяцев командовал полковник Степанов Александр Николаевич, потерял на сегодняшний день 4500 человек из 12 000, прошедших через Чернобыль. Конечно, солдатам-ликвидаторам в 1986 году было около 35 лет, а по прошествии четверти века должно быть уже 55.

Только Чернобыль еще никому здоровья не прибавил — тысячи воинов-ликвидаторов стали инвалидами. Потому и не перешагнули многие из них порог 60-летнего возраста. Склоним головы и помолчим…

Скажу и о том, что сегодня уже нет в живых и моего товарища фотокорреспондента Леонида Евсеевича Якутина. Полеты над огнедышащим реактором стоили ему тяжелейшего заболевания — рака кожи — и в итоге жизни…

Закончу строчками из стихотворения Роберта Рождественского:

Прости мне, человеку человек,

— История, Россия и Европа,

Что сил слепых чудовищная проба

Приходится на край мой и на век…

Бог в том, кто в облученный шел объект,

Реактор потушил, сжег кожу и одежду.

Себя не спас.

Спас Киев и Одессу,

Он поступил как человек.

Владислав ШУРЫГИН-старший