<font color=#2E272A>Лютик</font>

Живя сегодня в столице одного из европейских государств, не удивляюсь попрошайкам и нищим на улицах и в переходах. Уже научился делать вид, что не замечаю. Только выбираясь на рынок или в магазин за продуктами, пройти мимо детей или калек не могу. Как не могу забыть то, как сам в войну голодал.

Смутно помню, как всю нашу семью — маму, батю и меня из оккупации немцы привезли в Прибалтику батрачить.

Помню только, как папка ползал на коленях и целовал руки хозяину, которого умолил взять его с женой и ребёнком.

Остальные брали только его одного.

Отец гнул горб на непосильной работе от зари до зари за пять картошин и два куска хлеба в день. На всех. Жили мы в дровяном сарае. В хлев нас вечно ворчащая хозяйка не пускала — чтоб её свинок не объедали, воруя из корыта. А когда стало совсем заметно, что мама беременна, она нас выгнала. Зимой, прямо в ночь. То, как она орала, что ещё одного русского выродка кормить задаром не будет, я запомнил.

Приютили нас староверы. Но и им жилось не сладко, как и всем, кого в этой стране, при новой немецкой власти, считали русскими. Поэтому-то мы и пошли с мамой просить за Христа ради. Побираться. Голод вынуждал нас ходить по хуторам. В мокрый снег, обжигающую метель, колючий мороз. Никому не желаю испытать такое — голодным просить подаяния. Особенно, когда, улыбаясь, тебе ставят условие попросить на их языке.

Это теперь я понимаю, каково тогда было маме. Она ведь стыдилась. Потому в ворота или в двери стучал я, а мама стояла поодаль. И очень волновалась, если я подолгу не выходил.

Хотя в глубине души надеялась, что если сразу не прогнали, то что-нибудь дадут.

Так, однажды я попал на какое-то торжество. Меня раздели и завели в комнату, где пахло всякой вкуснятиной, а столы были накрыты аж через край. Столько еды в своей тарелке я до этого никогда не видел. Играл граммофон. Нахватавшись, я сказал, что не один и что меня на улице ждёт мама. Розовощёкая молодуха сходила за ней и буквально втащила её на кухню. Нас обогрели, накормили и дали с собой.

Впервые за всю войну я наелся так, что не лезло. Такой тёплой душевной радости, такого абсолютного детского счастья после испытать уже не пришлось. Столь тяжёлой торбы с едой нести домой тоже больше не довелось.

Но ходить маме становилось всё тяжелее. И потому однажды я пошёл вперёд. Хозяин был мрачный. Выслушав меня, он молча закрыл калитку. Так было часто. Я развернулся и пошёл навстречу маме. Увидев меня, она остановилась.

Как сейчас вижу её в тёмно-синем платке, в серой заношенной фуфайке, батиных старых штанах, разных галошах и в лохмотьях вместо портянок. И вдруг открылись ворота.

Я с радостью обернулся в надежде на человеческую милость. Но хозяин просто спустил своих собак. До сих пор стоит в ушах мамин крик. Я даже испугаться не успел.

Беременная мама несла меня на руках по снегу и всю дорогу спрашивала: «Сыночка, детёнок, ты живой?». А потом, как собачонка, бежала за санями ехавшего по пути полицая из местных. Чтоб его лошадке не было тяжело, он согласился довезти только меня, окровавленного.

Если б не старушки с их мазями да заговорами, я бы так и остался припадочным. К весне я как-то оправился, а мама родила двух сестричек. Лялю и Лёлю. Я их звал Лютики.

Молока у мамы на двоих новорождённых не хватало. Порой же оно совсем пропадало.

Вскорости Лёля умерла. Я стоял рядом с кроватью, на которой она лежала, и видел, как малышка угасала. Обычно младенцы кричат, когда хотят есть, когда что-то болит или им мокро. Но младшенькая из Лютиков умирала тихо. Голод отнял у неё все силы, голос и даже слёзы. А потом отнял её у нас.

Я и до этого был на похоронах. Только в этот раз я увидел, что гробик такой маленький. Совсем маленький. А в нём — Лютик.

Сколько лет прошло, а на земле по-прежнему столько голодных. И ведь не только после землетрясений, наводнений, извержений. А просто голодающих. Неужели земли не хватает, чтобы всех накормить?

Ведь её же хватает, чтоб всех похоронить.

Павел БРИГИС