<font color=#65524E>Встреча</font>
Все внимание семьи приковано к телевизору, ко всем эфирным вестям. Лещинский, который вел прямую трансляцию вывода Джалалабадского гарнизона, стал дорогим и желанным, он был связующим звеном между мирком этой квартиры и сыном, который возвращался с колонной этих измученных пацанов, попавших в жернова этой войны.
В каждом репортаже мы искали лицо сына.
Принято решение, что выезжать нужно в ночь с 19 на 20 мая, попрощавшись с мужем и дочкой. Выезжаю.
В шесть утра с вокзала города Ташкента пересаживаюсь на автобус, идущий в Чирчик, дорога заняла несколько часов.
Подъехав к Чирчику, автобус вдруг начал кружить по
Прошу открыть быстрее двери, потому что я приехала к этой колонне, к сыну. Водитель моментально открывает дверь.
Выскочив из автобуса, я увидела ошеломляющее зрелище: дорога, по которой шли машины, с обеих сторон была в цепи людей, все жители этого городка от мала до велика вышли встречать наших солдат. Не вышли лишь матери и отцы, потерявшие своих сыновей в этой бойне, — слишком высока была их потеря.
Мне ничего не оставалось, как выскочить на дорогу и бежать рядом с машинами.
Стоял такой шум, от техники и возгласов людей! В машины летели все виды сладостей, бутылки с лимонадом, цветы, и мальчишки, уставшие от войны, не веря своим глазам и ушам, что они уже дома, в Союзе, ошалелые, все это ловили.
Я бежала рядом с машинами и кричала номер полевой почты сына, но они не слышали меня, улыбались и разводили руками.
Наконец одна машина остановилась, и меня взяли в кабину, так как одно место в кабине было свободное.
Ребята сообщили, что едем за город, на карантин. И теперь уже в меня, в кабину летели шоколадки и цветы жителей этого хлебосольного узбекского городка, который имел счет потерь в войне. Люди ликовали и радовались за чужие человеческие судьбы.
К сожалению, репортаж Лещинского закончился на границе. Почему не продолжили, почему не сняли фильм о невыдуманных человеческих отношениях?
А это было, было 20 мая 1988 года!
И вот мы на горе, где расположился карантинный лагерь. Поблагодарила ребят за то, что они меня подвезли, иначе я бы не добежала так быстро.
Тут, встав, как шлагбаум, у въезда, начинаю встречать все подъезжающие машины, выкрикивая номер полевой почты сына. У всех — нездоровый смех, они не до конца верят в то, что все уже позади, нервы у них в сжатой пружине.
И тут мне повезло — почти в последней подъехавшей машине мне ребята отвечают: да, наша полевая почта! На вопрос, а где мой сын, меня ошарашивают: а он еще там, в колонне замыкания идет.
Спрашиваю, где командир. Меня отводят в вагончик.
За столиком сидят несколько офицеров, обращаюсь в поисках командира. Ко мне поворачивается мужчина с мягкими, добрыми чертами на лице.
Почти криком спрашиваю, перешла ли границу колонна замыкания: там мой сын! Командир тут же набирает
Снова нужно ждать. Эшелон должен прибыть на станцию, а я на карантинной горе, и такси там не поймаешь. Появился страх разминуться.
Прошло несколько часов, и я замечаю, что не одна мечусь, — рядом женщина с
Знакомимся, они приехали из Белоруссии, и ее сын тоже в колонне замыкания.
Прислушиваемся ко всем разговорам, когда же придет состав на станцию, вроде
Подъехав к железнодорожным путям, мы увидели состав, с которого сгружается техника. Выскочив как очумелые, мы втроем бежим по железнодорожной гальке и выкрикиваем имена сыновей.
Белорусам повезло чуть раньше: навстречу им бросается парень, а я бегу дальше одна. И уже почти в конце состава стоит пустая платформа — техника уже снята, — и чуть вдали кружком сидят на корточках солдаты. Кричу: Олег!
Тут пришло и мое время радоваться.
Мать солдата