Приходится читать и слышать суждения об «афганской войне» 1979–1989 годов (указываю годы, потому что в этой несчастной стране войны не кончаются) как о войне «ошибочной», «непродуманной», «странной», «ненужной» и т.д. Исходя из этих предпосылок, иные авторы делают далеко идущие выводы о зря потерянных на этой войне солдатах и офицерах, о ни за что, ни про что искалеченных телах и душах. Когда встречаюсь с таким умозаключением, у меня в душе не просто поднимается волна протеста — обжигает стыд и гнев, как при виде надругательства над могилами. Да, можно понять убитую горем мать, которая вопрошает: «За что? Дед погиб на фронте за Родину, а внук — за что?». И ей ничего не ответишь, потому что её горе не примет никакого объяснения. Но у нас есть страна, есть армия, есть человек, которому государство вручает оружие. И должна быть единая патриотическая идеология гражданского долга. Как присяга. Причём эта идеология касается не только солдата, но и каждого государственного чиновника, каждого журналиста, каждого гражданина по его отношению к солдату. Чтобы каждый «человек с ружьём» знал, что рискует жизнью не ради себя, а ради Родины. Эта идеология проста, стара и неизменна для каждого способного любить. Эта идеология называется патриотизмом.
«Человек с ружьём» без патриотизма — уже не солдат, а бандит. Вот на эту тему в преломлении к Афгану мне хотелось высказаться, поскольку мой опыт участия в этой войне и сроки двух командировок (1982- 1984 и 1986–1988 годы), как мне кажется, позволяют свидетельствовать и размышлять со знанием дела.
В эти годы я был советником ЦК КПСС в провинции Нангархар и советником в зоне оперативно-войсковой ответственности «Восток». Моя советническая деятельность охватывала как контакты с руководством Демократической Республики Афганистан и местными органами власти, так и с независимыми от властей пуштунскими племенами, откуда «духи», в основном, рекрутировали моджахедов. От расположенности вождей этих племён зависело многое.
При этом я принимал участие практически во всех оперативно-войсковых операциях в зоне «Восток». Война есть война! Так что в моём арсенале памяти — сотни названий кишлаков и уездов, где проходили бои, номера войсковых соединений, сотни, а может, и тысячи имён командиров, как афганских, так и советских (надо ведь всё время иметь в виду, что мы помогали Афганской народ ной армии). Особенно дружеские отношения у меня сложились с командирами воинских соединений специального назначения и разведывательных органов, такими как С. С. Шестов, В. Н. Кириченко, В. Н. Коршунов, которые возглавляли группы «Каскад», «Тибет», командирами воинских соединений С. Г. Оздоевым, Ю. Т. Старовым, командирами и лётчиками Отдельного боевого вертолётного полка, дислоцировавшегося рядом с Джелалабадом, а также генералами А. И. Овчинниковым, Н. А. Моисеевым, О. И. Ляшенко, В. С. Ушаковым, командиром «Вымпела» капитаном первого ранга Э. Г. Козловым, подполковником А. Н. Листопадом и многими другими.
Их не перечислить — всех, кто сегодня всплывает в памяти, на которых я хочу опереться в своих суждениях. При всех противоречивых оценках как самого ввода Ограниченного контингента советских войск в Афганистан, так и отдельных аспектов этой войны, по мере удаления того события в историю вдруг исторически-неожиданно, казалось бы, парадоксально всплывают глубинные народные оценки. Журналистские репортажи из современного Афганистана доносят до нас голоса простых жителей, вчерашних «душманов», боровшихся с нами: «Брежнев и Наджибулла были лучшими руководителями», «шурави» не только воевали, но и строили заводы, дороги, плотины"… То есть «в осадке» у афганского народа нет ожесточения и ненависти к нам как к «оккупантам».
В том и состоял смысл моей советнической миссии (как и всего многочисленного корпуса советских советников), чтобы наше пребывание в стране по просьбе правительства Афганистана ни в коем случае не расценивалось бы как «вторжение», «оккупация», а только как помощь. Интернациональная помощь. Интернациональный долг.
И вот сейчас, после многочисленных и многократных попыток извратить и принизить всю десятилетнюю историю пребывания Ограниченного контингента советских войск в Афганистане, низвести её до уровня «авантюры», «неоправданных жертв» и т.д., я, как и в те годы, не втягиваю голову в плечи, не стыжусь и не испытываю сожаления за действия свои и моих товарищей. Все мы, от солдата до генерала, гордо несли это хорошее звание — воин-интернационалист. Советская пропаганда знала своё дело.
И тогда, и сейчас я признаю удачным это идеологическое клише, смысл которого приподнимал солдата в собственных глазах, снимал вопросы «За что?», добавлял ему патриотической гордости.
В разговорах между собой, в письмах родным молодые солдаты, впервые оказавшиеся за границей, описывая афганские условия, с полной уверенностью передавали своё ощущение как помощников-интернационалистов. Им их миссия по-другому и не могла представляться: они пришли помогать афганскому народу сделать рывок из века ХVI в век ХХ. Ведь, увидев крестьянина, пашущего землю деревянной сохой, советский юноша только прочнее утверждался в своей благородной интернациональной миссии.
А загляните в «повестки дня» наших заседаний с Башармалем, главой провинциального Комитета, председателем Совета обороны зоны «Восток».
Какие вопросы мы решали? Земельная реформа. Распределение воды. Ремонт плотины. Где взять бульдозеры? Строительство Дворца культуры. Создание кооперативов. Открытие профтехучилища.
Сбор урожая маслин и цитрусовых. И ещё тысячи больших и малых дел. Но, разумеется, ещё больше — неожиданных, военных. В уезде Чаприяр, например, банда перебила охрану водостоков, которыми питается большой кишлак Дигас. Если взорвут водостоки, 1500 человек останутся без воды, погибнут посевы. Вызываем на помощь советских военных…
Из уезда Хугьяни пришло тревожное сообщение: посланная на переговоры о перемирии группа Царандоя и службы афганской безопасности из 67 человек, якобы целиком вместе с техникой и оружием, перешла на сторону противника.
Хорошо зная преданного революции командира Мирвайса, мы не поверили этому сообщению. Проводим войсковую операцию, освобождаем кишлак Килагу и находим в нём тела всех предательски перебитых сотрудников безопасности и царандоевцев. Мы не только провели победную операцию, не только освободили уезд от банды Хайр-Мамада — мы вернули честные имена павшим сторонникам народной власти.
Кто-нибудь из тех умников, любителей выискивать ошибки задним числом, учитывает эту сторону нашей деятельности? Или вместе с высокими понятиями типа «интернациональный долг» отбросили и чисто человеческие, дружеские отношения, которые неизбежно возникали в процессе межгосударственного, межнационального общения? В том-то вся суть, что не мы разделили афганский народ на враждующие стороны и, помогая одной, волей-неволей становились врагами для другой стороны. А ведь помощь наша в виде продовольствия, техники, стройматериалов, организации и охраны её доставки во все регионы предназначалась всему афганскому народу. И то, что об этом благодарно помнят сейчас и бывший царандоевец, и бывший моджахед, говорит о не прошедших зря усилиях, затратах и потерях.
Мы сами свои ошибки знаем лучше тех «умников». Надо или не надо было совершать этот ввод, — не будем сегодня высоколобо задним числом подменять собой Политбюро того времени, целиком охваченное логикой «холодной войны».
Свершился факт истории. И внутри этого факта мы все, направленные туда, в пекло, вели себя достойно в самых экстремальных, парадоксальных, экзотически-инородных условиях, на ходу делая дополнительные ошибки и находя наиболее приемлемые для обеих сторон выходы и решения.
Окончание в следующем номере журнала.
