Разведчик №10 Патриотизм – идеология солдата

В рамках журнальной статьи не рассказать о многочисленных случаях героизма, самоотверженности, взаимовыручки наших солдат и офицеров, которые после учебных полигонов впервые подвергались испытанию настоящим огнём. Тем не менее, не так уж редки случаи мужественной стойкости даже в безнадёжных ситуациях: смерть от последней гранаты в окружении врагов.

Так что всякие попытки принизить дух воина-интернационалиста, навязать ему некий «афганский синдром», наподобие «вьетнамского» у американских солдат, — изначально лукавы; они исходят не от реальности, а от навязанной определённой идеологической установки — чохом отрицать, очернять, осквернять всё советское прошлое. А это в корне неверно не только потому, что тени без света не бывает, но и потому, что мы не должны уподобляться «иванам-не-помнящим-родства» и  предавать самих себя и наших прекрасных юношей-воинов, которые прощались с жизнью в Афганистане, будучи свято верными присяге своей великой Родине. Кстати, отметим ещё одну особенность «афганской» войны: возвращение тел погибших за границей на Родину, к семье, что прежде не практиковалось. Похороны — печальная, но и  наиболее эмоциональная торжественная процедура. А уж похороны воина, павшего в бою, — особенно. Но припомните, с  какой трусливой таинственностью, секретностью проводились эти необходимые ритуальные мероприятия в начале войны воинскими и местными властями. В дальних углах кладбищ, без огласки. И как постепенно была сметена эта страусиная практика. Сметена народным вниманием и уважением к памяти солдата, отдавшего жизнь на войне. Порой у могил собиралось всё население посёлка, на траурную процессию выходили завод, школа, институт и т.д. «Это надо не мёртвым, это надо живым.» И те, кто сопровождал печальный «груз-200», и оставшиеся воевать в Афгане друзья, видя заботу Родины о «последних почестях», только укреплялись в своих патриотических чувствах. А это, в свою очередь, подпитывало ту «самую кровную, самую смертную связь» солдата с Родиной, которая и зовётся духом армии, самым эффективным её оружием.

Прошедшие за 10 лет через горнило Ограниченного контингента десятки и сотни тысяч молодых людей Советского Союза, благодаря этому общему для них «духу», сплотились в  новое военно-ветеранское движение, продолжающее традиции ветеранов-победителей в Великой Отечественной войне.

Их «афганские» организации стали заметной частью общественной жизни страны. И хотя «нелёгкая досталась доля» этому поколению возвращаться в мирную жизнь во время социально-политической перестройки, «афганские» организации проявили себя и умелыми защитниками индивидуальных судеб, и помощниками бывшим воинам, родителям погибших, инвалидам в их многочисленных стычках с идеологически размагниченным и  дезориентированным чиновничеством. Они же стали инициаторами упорядочения законодательства о воинах-интернационалистах.

Мощное «афганское» общественное движение — показатель патриотической стойкости и нравственной чистоты прошедшей через это испытание части советской молодёжи, которая уезжала за границу из Советского Союза, а вернулась уже в другую страну. Было от чего впасть в синдром. Думается, именно самоорганизация «афганцев», их послеафганская спайка и дружба предотвратили эпидемию «афганского синдрома». Чтобы убедиться в отсутствии такового, достаточно обратиться к довольно обширному и популярному «афганскому фольклору», самодеятельтворчеству. В многочисленных романах, повестях, стихах и  поэмах, в кинофильмах и песнях отражена мужественная, нравственно красивая суть массового «афганца», воспеты воинские подвиги, увековечена память павших. Солдатский патриотизм выражается не в словах, хотя и  они важны. Солдат доказывает свою любовь к  Отечеству самым серьёзным «аргументом» - жизнью, и перед таким неоспоримым доказательством всякое умничанье о зря или не зря понесённых потерях просто кощунственно.

А у солдата в «командировке» за границей, как у нашего воина-интернационалиста, появлялась дополнительная ответственность перед Родиной: ты теперь уже не сам по себе, ты — «шурави», и от тебя зависит, будет ли это слово проклятием или уважительным обращением. И то, что оно даже сейчас произносится беззлобно, уважительно большинством афганцев, свидетельствует о том, что наши интернационалисты пронесли там такую ответственность достойно.

Наиболее остро возникали коллизии, связанные с необходимостью нравственной ответственности не только за себя, но и за всю страну, в нашей, советнической среде, поскольку мы постоянно и непосредственно контактировали с представителями афганского народа. Поэтому в заключение позволю себе ещё раз привести личный пример, когда эта незримая сила — ответственность перед Родиной — властно вмешалась в моё поведение и повлияла на решение.

Война ведь то и дело подбрасывает повод для ненависти. Так и подмывает «око за око, зуб за зуб». Помню одно такое своё состояние. Дело было в ноябре 1986 года в том же Хугьяни, о котором я уже упоминал. Однажды, прилетев туда, я стал свидетелем случая, который всех нас в штабе обороны привёл в бешенство от бессилия чем-то помочь. На наших глазах были сбиты два вертолёта. Один сразу разбился, другой лётчики посадили горящим среди «душманов» и, отстреливаясь, пытались уйти. Не удалось.

Утром следующего дня к одному из наших постов были подброшены обезображенные тела наших вертолётчиков. Словно специально плеснули бензина в костёр ненависти. А в это время как раз в штаб приходит сообщение, что банда, осуществлявшая налёт на Хугьяни, находится в кишлаке Кандибаг, где сейчас проходит совещание главарей бандформирований. В  данный момент там в мечети собралось более 200 человек.

— Немедленно БШУ (бомбо-штурмовой удар)! На воздух!

К чёртовой матери! — Не помню, прокричал ли я эти слова, или они молча прокричались в душе. Обвожу взглядом наших советников — высокопоставленных советских офицеров: Шиленко, Арцикова, Коршунова, афганских командиров, генералов Сарвара, Расула, Мазулу. У всех на лицах вижу такую же гневную решимость. Возникает сложнейшая психоэмоциональная ситуация: по субординации здесь среди нас старшим является генерал Сарвар; его команда будет иметь законную силу; но в глазах афганских товарищей — ясно выраженное единодушное согласие на признание за нами права мести за растерзанных лётчиков. Любое наше решение они примут как должное. Однако все мы знаем, что мечеть стоит в центре густонаселённого кишлака, что в этот кишлак недавно в соответствии с политикой национального примирения вернулось из Пакистана около 150 семей. Неизбежные потери среди мирного населения от нашего бомбо-штурмового удара нанесут неизмеримо больший вред (той же политике национального примирения), чем результат сиюминутного упоения местью…

Да поймут нас и простят наши павшие соратники! Молчаливая пауза затягивается, мы боимся смотреть друг на друга. Среди советников я старший. Чувствую, что все ждут от меня решения, и шепчу еле слышно:

«Пусть уходят…мы их ещё найдем…».

Потом присутствовавшие в  штабе афганские офицеры передавали своим, как «шурави» отказались от мести ради жизней невинных афганцев.

Ситуация, прямо скажем, не сразу воспринимаемая простым афганцем, поскольку месть для него священна. Но решение иноверцев отказаться от мести ради сохранения жизни невинных мусульман, заставляло проникаться уважением к высшей справедливости. К её носителям — советским воинам. К стране, откуда они пришли.

Там в Афганистане нашего времени, Правительством СССР и Центральным Комитетом КПСС перед всеми нами, советскими людьми, ходившими по минным дорогам и караванным тропам и выполнявшими свою миссию в кабинетах высшего руководства этой страны, была поставлена главная стратегическая задача — иметь рядом с нашей государственной границей дружественную страну. И этой задаче были подчинены все наши действия.