Седое дитятко

«… Дитятко, не пей из-под крана воду. Ну разве можно одному ходить в магазин? Съешь яблочко. Попить не хочешь? Скажи маме „спасибо“. Через полчаса будем обедать. Ты шапку надел? Только не поздно… Позвони, как будешь на месте. А Ваня у вас? А когда он ушел? А он шарфик надел? Не знаете? Вот ведь жалость какая… Она вышла замуж? И ты из-за этого плачешь? Бог ты мой, она же тебя не стоит. Почему ты все время на меня кричишь? Я тебя провожу. Я тебя встречу. Я люблю тебя больше жизни, я люблю тебя больше жизни…» Тому, кто никогда не слышал подобного, понять проблему не суждено. Они везунчики и счастливчики, их жизнь легка и снисходительна. И к ним, 30-летним и веселым, зашедшим к соседу выкурить сигареткудругую, никогда не являлась 70-летняя бабушка, дабы увести за руку домой, потому что уже поздно.

Они, правда, ничего не понимают. А если вдруг случайно озаботятся этой проблемой? Максимум, что могут предложить, — разменять квартиру, дабы избавиться от вездесущей бабушки, поучительного дедушки и крайне любвеобильной матери. Наивные. Им невдомек, что человек, испытавший на собственной шкуре лихо родительской любви, не умеет разменивать квартиру.

Он даже не умеет за нее платить. Да он вообще ничего не умеет, начиная с детского сада и заканчивая старшими классами средней школы.

Бабушка возила его на санках до школы, опасаясь, что его украдут, он простынет или просто устанет. Он, действительно, ничего не умеет: ни приспосабливаться, ни уступать, ни принимать похвалу и оскорбления. Он даже не умеет дать в морду. Разве что сам получить. И тогда в его слезах будут утоплены все родственники ближнего и дальнего поколений.

И что самое страшное, он боится жить. От ужаса перед миром ненавидит людей гораздо сильнее, чем они того заслуживают.

Младенцы и тираны

— Родительская любовь для такого человека — наркотик, который он всегда получал бесплатно, и потому здорово подсел. — Рассуждает о проблеме маменькиных детей врач-психолог Вероника Мохнаткина. — Наркотическая зависимость прогрессирует, истерической маминой любви уже недостает. А сам любить он, между прочим, не умеет, потому что для любви всегда нужна дистанция, а он зацелован с детства, и отдавать не привык.

К тому же он знает, как обременительна любовь для ее объекта, и инстинктивно старается не напрягать симпатичных ему людей.

Кто бы знал, что мир делится поровну не только по половому признаку. На одной стороне живут вечные недоросли, седые дети, которые после смерти опекунов становятся нервными, замкнутыми, склонными к самоубийству личностями.

И на другой — веселые, как праздник, легкие на подъем, всеми любимые куролесы.

У этих все хорошо. В момент их полового созревания родители занимались работой, друг другом, устройством личной жизни, но только не любовью к чадам. Такие скорее недодадут, чем переборщат с ласками. Одного отец-археолог в 16 лет оставил в квартире на пару лет и укатил с матерью в экспедицию. Время от времени звонил, спрашивал, не женился ли сын… Другая все свое детство пыталась не занашивать вещи, потому что после нее в семье еще трое детей. А кому-то строгий папаша однажды заявил: «Все. Ты совершеннолетний. Вот твоя комната, твой обед — на остальное зарабатывай сам. Да, и еще… мы ждем, когда ты будешь нам с матерью помогать».

— Кто-то скажет, что это правильные дети, и на них можно положиться, — рассуждает Вероника Мохнаткина. — Ничего подобного — ложь во спасение.

Счастье в нищете

В реальной жизни «принц» всегда несчастней «нищего». У первого жизнь проходит в жалобах и мечтах. У второго — в авантюрах и приключениях. «Принцы» плачут друзьям «в жилетку» на горькое одиночество, «нищие» тайком от жены рвутся обнять очередную красотку, счастливую и благодарную. Одни годами думают, что надо бы выкрасить пол, другие за день обустраивают новое жилье. Одни намертво впаяны в свою квартиру, другие меняют ключи, как перчатки, снимая, женихаясь и ночуя у друзей.

Чтобы ребенок рос здоровым, его в четвертом классе загоняют в постель через минуту после встречи Нового года и три часа удовлетворенно слушают рыдания в подушку. Чтобы дочь поскорее взялась за ум и стала счастлива, ей говорят, какая она зря прожившая жизнь дура — в день рождения, с шампанским в руках, в виде тоста… Назойливые, как уличная торговка, твердые, как танковая дивизия, глухие, как почетный караул, родители упорно не желают видеть, что болеют именно те, кого кутали, одиноки те, кого насильно женили, и бьют тех, кого провожали. Они методично отстаивают свое право любить, пока самым смелым в предположениях детям не приходит в голову, что защищают они прежде всего себя.

Звучит это примерно так: «Это я должен гордиться дочерью, а она — дура, живет с разведенным в съемной квартире. Это мне хочется, чтобы сын справлял день рождения дома со мной, а что хочется ему — неважно. Это я переживаю, когда тебя нет дома, поэтому умри, но будь в десять. А на то, что ты, положим, к морозу привык и в сугробе спал не раз и не десять, мне плевать, я тебя там не видела, и сердце мое не болело, а сейчас изволь шарфик надеть».

И можно себе представить, как завидуют эти дети, взращенные на пуховых пеленках, тем весельчакам, к которым они случайно зайдут в гости. И увидят их маму. Ту самую. Мировую. Которую так хотелось бы иметь.

P.S.

Почти у всех моих друзей уже свои дети. Нормальные дети, редко видящие занятых отцов и матерей, скучающие по ним. Но есть у меня и знакомые второй категории — седые дитяти. Вот у них детей нет. Ни у одного. Они появятся позже, когда, как мамонты, вымрут их любвеобильные бабушки-дедушки. Ведь поздних детей любят.

По-настоящему. Насмерть. А они-то знают, насколько это опасно.

Елена КРАУКЛИС