Воевать, так с юмором

Как-то во время войны маршал Жуков в чем-то не убедил Сталина, Главковерх и полководец поговорили на повышенных тонах. Георгий Константинович вышел из кабинета Хозяина в возбуждении и в сердцах обронил в приемной: «У-у, ж… с усами!».

Генерал, ожидавший вызова к Верховному главнокомандующему, войдя в его кабинет, доложил об услышанном. Сталин приказал вернуть Жукова.

«Ви-и сейчас сказали: „Ж… с усами“. Кого ви имели в виду?» — в упор глядя на маршала, спросил диктатор. — «Гитлера, товарищ Сталин!» — тут же нашелся Жуков. Вождь чуть помолчал и пыхнул трубкой: «Правильно, товарищ Жюков, и я о нем так думаю. — И повернулся к доносчику: — А кого имели в виду ви, генерал?..» ЖУКОВА БОЯЛИСЬ БОЛЬШЕ ГУДЕРИАНА

Этот бородатый анекдот в той или иной интерпретации (вместо генерала выступают Берия или секретарь Сталина Поскребышев) знают многие. Говорят, что в 1950-х, уже после смерти «отца народов» и ареста Берии, эта история была популярна и в среде самих прославленных маршалов Великой Отечественной.

Байку эту иногда даже преподносили как «случай из жизни», имея в виду конкретных военачальниковнашептывателей, которым их наушничество боком и вышло… Так ли это, сегодня проверить уже вряд ли возможно. Но доля правды в самом анекдоте все же просматривается. Жуков есть Жуков, и он, конечно, мог сказать по адресу Сталина «Ж… с усами!». Но уж, военный до мозга костей, «выразиться» так он мог никак не в присутствии младших себя по званию и по должности. Разве что один на один с маршалом Рокоссовским, к которому, как старый его сослуживец, всегда относился с большим доверием. Впрочем, это лишь предположение, история не сохранила забавных свидетельств на этот счет.

Однако есть юморные истории, связанные с нашими известными полководцами, которые больше похожи на правду, а то таковой и являются. Творцы Великой Победы были не только «военачальниками крутых нравов» (под стать своей эпохе и боевой обстановке). Многие из них обладали изрядным чувством юмора, да и, как говорится, не чурались ничего человеческого. Свидетельства современников донесли до потомков ряд фактов подобного рода. Не грех будет рассказать о том именно в апреле — месяце, когда, с одной стороны, принято разыгрывать, а с другой — это «предпобедный» месяц 1945 года, каковым он и остается в памяти потомков.

Вот хотя бы история о том же маршале Жукове, относящаяся к осени 1941 года. Бои на подступах к Москве, на столицу прет танковая армада Гудериана, Георгий Константинович — командующий Западным фронтом. Молва о жуковской суровости и быстроте на расправу в то время уже распространилась в войсках — к тому времени Жуков отличился на Халхин-Голе, надавал немцам под Ельней, сдержал их наступление на Ленинград. И командующий одной из армий генерал-майор Дмитрий Лелюшенко (в последующем генерал армии, дважды Герой), зная об этом, проявлял завидную изобретательность, избегая встречаться с командующим фронтом. Каждый раз, когда Жуков наведывался в его соединения, об обстановке ему докладывали заместители Лелюшенко, который в данный момент всегда оказывался на передовой. До поры до времени Жуков не обращал на это внимания.

А потом раскусил причину. Появившись в очередной раз в штабе соединения, он не без иронии спросил: «Где опять ваш хитрый хохол?» — «Возглавляет рейд по тылам противника!» — сразу же ответил дежурный генерал и показал на карте место нахождения своего командира. Жуков всмотрелся в карту и удивленно поднял бровь: «Он что, боится меня больше, чем Гудериана?».

«ЯЗЫК» И КОНЬЯЧОК ОТ БАГРАМЯНА

У будущего маршала Ивана Баграмяна в бытность его командующим 16-й армией (переименованной позже во 11-ю гвардейскую) в оперативном отделе служил капитан Федор Свердлов. Он возглавлял группу информации, всегда был возле командующего, вел его карту и обязан был знать обстановку во всех подчиненных корпусах и дивизиях. Однажды — это было весной 1943-го, — приехав с проверкой в одну из частей на передовую, Баграмян приказал Свердлову сходить в первую траншею и посмотреть, как там солдаты несут службу. Дело было под вечер. В сопровождении двух офицеров капитан следовал по траншеям и вдруг за одним из поворотов в 25–30 метрах от себя увидел трех немцев. Скорее всего, это была разведгруппа, устроившая засаду. Свердлов отпрянул назад, вместе с сопровождавшим полковым офицером забежал в недалеко расположенный блиндаж, откуда ротный вызвал по гитлеровцам минометный огонь.

— Когда я доложил обо всем Баграмяну, — рассказывал в 1990 году полковник в отставке Свердлов (ныне покойный) автору этих строк, — командующий, улыбнувшись, сказал: «Вот это был бы для немцев „язык“!» Но впредь в первую траншею или на передний край не посылал.

Баграмян всегда шутил очень тонко, умно, добро.

Как-то — это было уже после войны — будучи в одной из частей, он увидел на спортгородке молодых солдат, еще неокрепших, сутуловатых. "Как фамилия? — спросил у одного, не сумевшего (еще, видимо, и от волнения в присутствии маршала) выполнить простейшее упражнение на перекладине. — «Воробьев, товарищ маршал!» Баграмян похлопал его по плечу: "Ты, Воробьев, не расстраивайся, послужишь год — соколом станешь… А твоя фамилия? — поинтересовался у другого слабака. — «Орлов». — «Ну, а тебе сам Бог велел в армии орлом стать!» Конфуз произошел с третьим солдатом. Когда маршал спросил у него фамилию, тот смущенно потупился: «Козлов…» Иван Христофорович слегка улыбнулся и вдруг сказал: «Ты вот что, Козлов… петь любишь?» — «Так точно, я — запевала в роте». — «Ну вот видишь! Старайся больше — Козловским станешь!». (Кто подзабыл или не знал, Иван Козловский — знаменитый оперный тенор, имя которого в 1930–1960 годах было у всех на слуху). Свердлов же рассказал, что когда вечером он приходил к Баграмяну с итоговым донесением, на столе уже стояла приготовленная для него, капитана, рюмочка марочного коньяка. Коньяк Баграмяну часто присылали в подарок из Армении, и пил он, понемножку, исключительно этот крепкий напиток, водку отвергал напрочь.

И не курил. «Свою» рюмку начальник группы информации с удовольствием выпивал за здоровье самого Ивана Христофоровича или его жены Тамары Амаяковны, которая довольно часто приезжала и подолгу гостила у мужа.

Спал Баграмян, укрываясь подаренной ему кавалеристами отличной буркой. А на тумбочке у его кровати в доме или в блиндаже обычно стоял приемник и лежала коробка хороших конфет. По приемнику командующий поздно вечером слушал последние известия, а из коробки на ночь съедал одну конфету.

Подчиненных командиров командующий встречал весьма радушно, шутил, извлекал из памяти веселые истории, приглашал к столу, а уж потом занимался с ними серьезными делами… «ЗАВИДОВАТЬ БУДЕМ…»

Маршалы и их женщины — особая тема… В 1942 году генерал-полковник Константин Рокоссовский (маршалом он станет через 2 года), находящийся на излечении в госпитале после ранения, оказался в обществе известной в ту пору киноактрисы Валентины Серовой. Это случилось в Большом театре. Серова была весьма красивой женщиной, мужчины были от нее без ума, достаточно сказать, что свои гениальные стихи «Жди меня, и я вернусь! Только очень жди!..» писатель, поэт и журналист Константин Симонов «списал» именно с нее — во всяком случае, в годы войны в это верили все. И после ее встречи с Рокоссовским просто не могли не распространиться легенды (не хочется употреблять слова «слухи», «сплетни» по отношению к таким выдающимся людям) о том, что у них роман. Тем более что маршал святым не был, это признают и его потомки (как не были в этом смысле святыми и другие известные полководцы Великой Отечественной — скажем, тот же маршал Жуков «жил» со своей личной докторшей). Всю войну с 1941 года и почти до ее окончания у него была и «фронтовая жена» — военврач Галина Таланова, от которой маршал даже нажил дочь Надежду.

Была ли Серова у Рокоссовского на фронте, доподлинно не известно, но сохранилась следующая история. Будто бы Лаврентий Берия доложил об этом Сталину: мол, артистка Серова живет в штабе у Рокоссовского, и что уж ее там так задерживает, догадываться не приходится. «Серова? Красивая женщина.

Очень красивая», — отреагировал Верховный. — «Но, товарищ Сталин, авторитет командующего падает.

Что будем делать?» — «Что будем делать? — Сталин начал задумчиво прохаживаться по кабинету. — Что будем делать, что будем делать… Завидовать будем, товарищ Берия! — И, остановившись напротив всесильного наркома, спросил: — А где жена товарища Рокоссовского?» — «Я уточню, но, должно быть, она в эвакуации». — «Немедленно отыщите ее и самолетом отправьте в штаб к Рокоссовскому. Они с Серовой сами разберутся, кому уехать, а кому остаться».

Конечно, свидетелей этого конфиденциального разговора быть не могло. Но он вполне мог иметь место.

Потомки Рокоссовского неоднократно пытались отгородиться от «истории этой любви». А зря. Подобная незабываемая легенда делает честь любому мужчине такого ранга, каким обладал Константин Константинович. В конце концов, другие могут похвастаться лишь тем, что с медсестрами да снайпершами на фронте в блиндажах да теплушках прятались. Вот потому и исторических анекдотов об этом не осталось!

Впрочем, под стать кинознаменитости может быть и медработница. Вторая жена маршала Ивана Конева, Антонина Васильевна, была санитаркой, но, если верить дочери полководца от этого брака, Наталье Ивановне Коневой, они полюбили друга на фронте, как Ромео и Джульетта. И это при том, что разница в возрасте у них была 25 лет. Тем более что к моменту их встречи в 1942 году первый брак Ивана Степановича уже исчерпал себя: он уехал на фронт, терпя поражение на семейном фронте, храня в сердце безумную любовь к детям — дочери Майе и сыну Гелию, и выглядел в это время весьма изможденно.

Антонина переезжала с Коневым с одного фронта на другой, всегда была рядом, случалось, что они просиживали за разговорами до полночи. Конев даже называл ее в шутку «мой ординарец». Эта женщина помогла Коневу, у которого была жестокая язва желудка, выжить на войне: полководцу нужна была специальная пища, и Антонина об этом заботилась. После войны, слушая ее рассказы об этом, дочь по-доброму подшучивала над ней: «Ты, наверное, и в окопы с термосом пробиралась?». На фронте же «ординарец Тоня» и пообещала стать женой Конева. Когда он услышал ее согласие, подхватил ее, заключил в объятия, и сказал: «Обнимая тебя, я обнимаю весь мир!». Такие слова женщины запоминают на всю жизнь. Но, увы, не каждый мужчина их произносит!

Когда в 1946 году маршал Конев был назначен в Австрию на пост главнокомандующего Центральной группы войск и впервые там получил отпуск, они с Антониной поехали в Карловы Вары, благо этот курортный городок было недалеко от Вены. Причем Конев сам вел машину и, как рассказывала дочери мать, всю дорогу от Вены до Праги пел своей спутнице песни. Хотя, по правде говоря, по слуху маршала, что называется, медведь прошелся… Вообще же, чтобы таким людям, как Конев, жениться, «требовалось неофициальное благословение Верховного главнокомандующего» (по выражению дочери другого известного военачальника, Натальи Малиновской). Во время войны о том, чтобы получить такое разрешение, не могло быть и речи. Поэтому Иван Конев и Антонина расписались лишь после 9 Мая 1945-го. При каких обстоятельствах Иван Степанович получил «добро» Генералиссимуса, история умалчивает.

А вот маршал Родион Яковлевич Малиновский представил Сталину свою фронтовую избранницу Раису Яковлевну во время приема в Кремле после Парада Победы. Наверное, здорово волновался: женщина, как бы сейчас сказали, была «с прошлым», у нее рос сын. Но, видимо, «Великий Отец всех времен и народов» не нашел в этом ничего «порочащего» (в те времена с этим было весьма строго), и высочайшее позволение было дано.

Что же до артисток и певичек, то за ними считали своим долгом ухлестнуть многие генералы. Как-то в армию, которой командовал генерал-полковник Андрей Гречко, приехала с концертом группа артистов. После обеда Андрей Антонович увязался за одной из пришедшихся ему по душе певиц, исполнивших несколько русских и украинских песен. Командарма не смутило даже сообщение, что в труппе находится муж исполнительницы.

Он взял артистку под руку, и они медленно пошли в сторону озера, близ которого располагался штаб армии.

На песочке певица сбросила туфли и, наслаждаясь прохладой, пошла по кромке воды. Гречко, неожиданно для сопровождающих, стал стягивать с себя сапоги. Все удивленно переглядывались, а командующий, отыскав взглядом мужа артистки, сердито спросил: «Она, случайно, нырять не додумается?». Эту историю соотносят и с тем периодом, когда Гречко был уже маршалом и министром обороны СССР.

Коль уж о нем зашла речь, заметим еще, что, в отличие, скажем, от того же Баграмяна, Гречко обычно отпускал свои «маршальские шутки» с более чем серьезным лицом. Как-то на больших маневрах за трапезой между «боями» кто-то из генералов, дабы повеселить министра, зачитал из журнала «Огонек» сообщение о женщине, которая во время еды проглотила вилку.

Генералы заспорили, как такое могло быть, уж не розыгрыш ли? А маршал, поглядев на свою вилку, которой ковырял в каше с тушенкой (обед решили устроить «окопный», прямо как на фронте), покачал головой: «Если бы вилку проглотил наш солдат, мне на подпись уже принесли бы приказ, запрещающий пользоваться вилками. Теперь бы вся армия, включая генералов, на китайские палочки перешла». Генералы не знали, смеяться или что. Вежливо улыбались.

Окончание в следующем номере журнала