Осколок
Она посмотрела на нас удивленно. Попробовала еще раз. Все повторилось.
Он лежал на кровати в гостиничном номере без сознания. Он был ветеран «афганской войны», с которой он привез домой осколок в мозжечке.
Она была молоденькой медсестричкой, приехавшей на «скорой».
Когда она в пятый раз попробовала проколоть вену, по его руке потекла кровь. Она снова подняла на нас свои детские глаза. В глазах уже был страх.
— Дай сюда! — Выхватил у нее шприц Жорик и быстро нашел вену. Жорик имел немалый опыт первой медицинской помощи.
Это был 1991 год. В стране полным ходом шла перестройка.
Люди пили, торговали, дрались и воровали.
Люди привыкали к рекламе, долларам, наркоте и вкусу крови.
Люди затаптывали свои корни и проклинали своих предков.
Вспомнили и про «афганцев». Были, оказывается, такие странные люди в родной стране. И это были отнюдь не жители далекой южной страны под названием Афганистан, а советские парни, которые воевали в этой стране и проливали кровь.
Свою и чужую. Более 13 тысяч этих парней вернулись домой в цинковых гробах. Под плач отцов и вой матерей.
Начальники страны принесли им запоздалые извинения за эту войну. И даже выделили
На оставшиеся деньги, которые не успели разворовать чиновники, нуждающимся одноразово купили протезы и инвалидные коляски вместо рук и ног. Конечно, далеко не всем.
…Баха был в числе тех, кому повезло. Он был казахом и тоже воевал в Афганистане. Воевал неслабо. Орден Красной Звезды на пиджаке не был купленным.
Он приехал в Москву на протезирование правой руки в начале июня.
Мы встретили его на вокзале и привезли в гостиничный ресторан.
Веселые шутки и серьезные тосты, радость за живых, слезы за ушедших смешались в бесконечном потоке воспоминаний.
Поднимая третий тост за погибших товарищей, Баха встал и внезапно, как подкошенный, рухнул на пол. Все вскочили, перепуганные.
Баха ворочался на полу, пытаясь подняться. Ноги не слушались. Единственная рука отчаянно пыталась ухватиться за край стола. На его белых штанах кровавым пятном расплывалось пролитое на них «Саперави».
Наконец Баху усадили на стул, и все узнали про осколок, который Баха привёз из Афгана в мозжечке…
Дело было в том, что когда Баха волновался, у него отказывали рука и ноги. Говорить в этот момент он тоже не мог.
Если ему вовремя не вкалывали лекарство, Баха терял сознание.
Удалить осколок было нельзя.
На следующий день мы поехали в больницу оформлять бумаги на Баху. Его оставили в номере.
Уладив необходимые формальности, мы приехали обратно.
В холле гостиницы стоял невообразимый галдеж.
Визжали женщины, кричали мужики, а возле администраторской стойки лежал наш Баха.
Баху били. Били его двое бравых милицейских сержанта в форме — они «были на работе». Один, тощий и совсем молодой, методично колотил его резиновой палкой. Второй, постарше и потолще, бил его сапогами, целясь в голову. Я ударил толстого. Тот сломал стойку своим грузным телом, и женщины завопили ещё громче. Тощий с поразительной быстротой убежал на четвереньках в угол и поглядывал оттуда на нас испуганными глазами, выставив перед собой свой резиновый «демократизатор перестройки».
Оказалось, что наш Баха, придя из буфета к себе в номер, обнаружил в коридоре перед номером свои вещи, выброшенные на пол. Грузная администраторша ему объяснила, что в гостиницу приехали французы, и Баху «перекинут» в другой номер.
Баха знал про холуйское отношение крупных и мелких чиновников к иностранцам, но все равно разволновался. Ноги его отказали, язык заплелся… Осколок. Администраторша решила, что Баха пьяный. И вызвала наряд милиции. Милиционеры увидели цепляющегося из последних сил за стойку Баху, решили, что он пьяный, и начали лупить его резиновыми палками… Такая вот простая гостиничная история. Пока мы откачивали Баху, администратор вызвала подкрепление. Прибыл ОМОН во главе с целым подполковником. В воздухе запахло жареным. У ребят из ОМОНа, в отличие от бравых милиционеров, лупивших Баху, в кобурах были не огурцы.
— Нападение на сотрудника! Товарищ подполковник, нападение на сотрудника! — Заверещал тощий сержант, быстренько выбежав из угла и хватаясь за пустую кобуру.
Подполковник перевел взгляд с пустого рукава Бахиного пиджака на орден Красной Звезды, валявшийся рядом, и негромко спросил: — Где заработал?
— Газни,
— Что с ним?
— Осколок в мозжечке.
— Ясно, — кивнул подполковник и перевел взгляд на тощего сержанта. — За что били?
Тощий перестал верещать и задумался. Его единственная извилина — след от фуражки — напряглась и завибрировала. В глазах появилось беспокойство.
— Нападение на сотрудника, — неуверенно начал он. — В пьяном виде… — …с одной рукой, с полной потерей двигательных функций и один на двоих, — продолжил подполковник.
Тощий замолчал, неуверенно переступая с ноги на ногу.
Наступила мертвая тишина.
И тут подполковник сделал то, что никто из нас не ожидал. Ни омоновцы, ни мы, ни толстая визгливая администраторша.
Он размахнулся и влепил звонкую затрещину тощему сержанту. Оглушенные, все смотрели на тощего, который, как в замедленной съёмке, оторвался от пола и полетел в сторону своего толстого товарища. Как он доламывал остатки администраторской стойки, мы уже не увидели. Мы зажмурились.
Наши глаза открылись от команды подполковника: «Отбой!».
Проходя мимо нас к выходу из гостиницы, подполковник проворчал в нашу сторону: — Кандагар,
